История пятая, В Которой Поет Сверчок*

В разрушенной электростанции Оренбурга

..Антон стоял на пирсе, глядя на медленно падающее в лес на том берегу реки солнце. Где-то высоко над головой бродили по кругу тяжелые черные тучи, ветер был мокрым и особенно по-осеннему пронизывающим, поэтому он накинул капюшон тонкой летней куртки под осенней ветровкой. “Стиль “гарлем” – когда из-под верхней одежды торчит как можно больше слоев нижней”, — вспомнил он слова куратора, и улыбнулся.

Но улыбка вышла похожей на оскал, и не давала никакого ощущения радости или умиления. Все вокруг уже несколько недель было каким-то серым и грязным. Причем состояние, на которое он поначалу было, не обратил внимание, явно было ненормальным и свидетельствовало о том, что с ним происходит что-то не то. Все было отвратительным. Проходящие изредка люди, разрушающийся камень набережной, мутная вода реки, по которой то и дело проплывали дохлые чайки и пустые бутылки из-под пива. Антон поморщился, как от зубной боли, и потянул к себе трубочку из-под капельницы, незаметно пропущенную через одежду из внутреннего кармана куртки. Там лежала фляжка с очень хорошим дорогим коньяком. Один конец гибкой трубки был внутри фляжки, другой конец легко прятался в случае чего под поднятым воротником. Таким нехитрым образом можно было избежать объяснений с милицейскими патрулями, которые уже несколько раз проходили мимо странноватого парня, стоящего неподвижно на берегу, засунув руки в карманы. В левом кармане, перетянутая канцелярской резинкой, покоилась тысяча долларов стодолларовыми купюрами и отдельно — четырнадцать тысяч сто пятьдесят два рубля, эти деньги он только что снял из банкомата и купил на них коньяк. В правом кармане, в бумажном свертке лежал мелко порезанный лимон, каждая долька каждого была обкатана в сахаре — закуска. Антон был очень странным человеком. Но, даже не смотря на свои странности, он понимал – лучше не привлекать внимания совсем, чем потом сбивчиво пытаться объяснить помахивающему дубинкой менту, что именно ты тут забыл и нет ли у тебя чего этакого. Словосочетание “валютная биржа” для большинства патрульных – просто набор букв, за которое можно получить по почкам. Антон был профессиональный трейдер. Он приходил сюда отдыхать. На этот серый, грязный и холодный пляж он приходил всегда одевшись так, чтобы походить на студента – мешковатая одежда, псевдоспортивный стиль, неопределенная, незапоминающаяся оболочка, сливающаяся с тысячами таких же серых фигур на улицах. Холодные пристальные глаза и аккуратная прическа уходили глубоко под капюшон, походка становилась из энергичной – плавной и текучей, и он часами смотрел на заходящее солнце, чаще не думая совершенно ни о чем. На солнце последнее время смотреть было приятнее, чем на все остальное. Оно было чистым. И оно было не отсюда. Трудно было поверить, что оно освещало эту грязную лужу специально. Антону не один раз уже приходила мысль, что скорее весь этот мир возник просто как плесень на корке сыра, приспособившись к движениям шара пульсирующей чистоты. И солнце, если бы имело глаза, даже не посмотрело бы в его сторону. Он присел на один из плоских холодных камней, торчащих из земли, взял лежащий рядом прутик и стал рисовать на песке глаз. Глаз со спокойным и мертвым вниманием смотрел куда-то мимо Антона.

— Эй!

Антон вздрогнул и повернул голову. Рядом стояла девушка и улыбалась.

— Ты чего это здесь грустишь?

В этот момент ветер с реки толкнул каким-то особенным напором, и девушка стала поправлять сбившуюся прическу, выбирая взлетевшие во все стороны темные волосы. Зеленые глаза. Улыбка. Рюкзак на спине, почти такой же, как у Антона. По виду – типичная тусовщица. Длинные рукава, почти до ногтей на пальцах, профессионально привычная улыбка, улыбка-я-рада-всем.

— Пиво будешь?

Он все еще витал в облаках, и до Антона дошло только секунд через двадцать, что рядом с ним стоит красивая девушка, улыбается, и разговаривает – С НИМ. Она не переставая улыбаться, что-то быстро говорила, не умолкая на секунду, потянула с плеча рюкзак и достала из него банку Хольстена. Одну она уже держала в руке и уже успела ополовинить. Антон открыв рот, лихорадочно думал. От нее шло тепло, она общалась с ним так, будто они давно знакомы, и одно то, что она сама подошла к нему, повергало в шок, сравнимый с глубокой комой. Механически взяв протянутое пиво, Антон закрыл рот и стал слушать то, что она говорит.

— .. ну вот я и решила посмотреть, кто это там страдает от одиночества. А ты еще и симпатичный, оказывается. Я тут тоже часто гуляю, меня, кстати, Лена зовут.

Она говорила очень быстро, но плавно. Ощущение, которое возникало от этого, было волнующе-приятным. Антону почудилось на миг, что он тонет в зеленых глазах, которые стали вдруг центром вселенной, вытеснив из сознания и вечер, и серость набережной, и грязь последних дней. Ее речь лилась непрерывно, и он, будто загипнотизированный, сначала начал осторожно отвечать на ее вопросы, а потом оказалось, что они куда-то идут, и Антон рассказывает Лене о своей девушке Кате, с которой он поругался, но не может переступить себя и позвонить ей. И что она, наверное, уже не вернется никогда. Как завороженный, он смотрел, как она смеется, болтает о всякой ерунде, и где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что пиво после коньяка – не есть гуд, и как-то странно быстро стемнело, и переулок был такой темный, уютный и теплый, как ее губы, ее волосы невероятно пахли…..

…..проезжающий мимо “японец” с выключенным в салоне светом вдруг остановился, и из него очень быстро и технично выскочили трое мужчин. Один из них рывком оторвал Антона от Лены и потащил ее к машине, визжащую и отбивающуюся. Второй – неуловимо и очень сильно ударил Антона в переносицу кастетом. Третий за пятнадцать секунд обыскал его тело, стащил рюкзак и напоследок пнул в пах. Потом Лену втащили в машину, которая сорвалась с места. Антон неподвижно лежал на холодном мокром асфальте, закрыв глаза. Из-под его головы медленно натекала лужа крови. Некоторое время было слышно, как он тяжело дышит, а потом наступила тишина. В этой тишине запел непонятно откуда взявшийся поздней осенью на холодной улице сверчок.

В машине Лена радостно рассмеялась и пихнула кулаком одного их мужчин, который по-прежнему цепко сжимал ее в объятьях.

— Отпусти, Ара! Тормоз! Придурок, синяк останется! Ну, как я сыграла?

Водитель вывернул на центральную, переключил скорость и рванул через мост, обгоняя медленно плетущийся впереди троллейбус, сквозь грязные стекла которого грустно смотрели наружу уставшие и потухшие глаза бюджетников. Потом, не отрывая глаз от дороги, поднял правую руку от руля, молча показав большой палец. Лена открыла рюкзак Антона, вытащила пластиковую карту, всмотрелась и воскликнула:

— Да у него пин-код тут прямо написан! Рули влево, там банкомат должен быть! Вот ведь лош..

Повисло молчание, в котором слышалось сосредоточенное сопение Лены, перебирающей банкноты и вещи Антона. А потом пассажир рядом с ней, на лицо которого была низко надвинута бейсбольная кепка, прокашлялся и глухо сказал:

— А с коньяком это он орово придумал. Надо будет пацанам рассказать.

На что водитель, не оборачиваясь, ответил с кавказским акцентом:

— Коньяк нужно пить в компании друзей, в тепле, чтобы красивые женщины, песни. Чтобы не лежать с пробитой башкой в переулке.

На это никто ничего не смог возразить, и до самого светофора в машине царило молчание, в котором Лена по десятому разу пересчитывала доллары и рубли. Самый краешек пачки случайно намок от крови, и это ее раздражало. Когда она сердилась, то ее брови совершали над красивыми глазами удивительный танец, отчего девушка казалось еще более юной и прелестной.