История Двадцать Третья, С Кем-то и Где-то Что-то*

Много стекла и металла в конструкции небоскреба

.. Стёпа стоял на остановке уже двадцать пять минут, и никаких признаков транспорта не наблюдалось. В голове изрядно гудело, и он старался собрать глаза в одну точку, чтобы увидеть дорогу, освещенную ярким белым одиноким фонарем. Он уже несколько раз пытался посмотреть, который сейчас час, но рука была где-то там, и практически нереально было понять, что на часах и что вообще с этим знанием делать. Ноги были ватными, руки тоже, но голова какая-то непривычно ясная, будто тело и голова жили совершенно разной жизнью, и будто три литра виски ушли куда-то в другую вселенную, и вот он ясно понимает, что нужно вызывать такси, что ему уже раз двадцать информатор ответил, что свободных машин нет. Что ноги уже начинают подмерзать, что мобильник сегодня вообще какой-то непонятно мигающий и несколько раз гас безо всякой видимой на то причины. Самое интересное, что и ехать никуда не хотелось. Степа уже несколько раз поймал себя на мысли, что ему нравится смотреть на эту ночь. И было бы просто преступлением пропустить падение снежинок на бетонные бордюры, чугунное ограждение острых, как копья черных прутьев особняков. Он покачнулся и икнул. В черт знает какой раз достав телефон из кармана, он уныло посмотрел на экран и пару раз тыкнул в клавиши, подумав мельком, кому можно еще позвонить. Получалось, что некому. Не в его положении было вообще сейчас тут стоять и уныло покачиваться. Он оглянулся, ища свидетелей его положения. Но вокруг был лишь ровно очерченный круг освещенного пространства дороги, чуть присыпанный снежком. Была в этом какая-то неуловимая эротика. Будто природа ночи прятала от Степиного взгляда все лишнее, выставляя напоказ лишь то, что ему наверняка понравится. Степа почувствовал странное возбуждение, ему захотелось шагнуть за круг темноты, проверить, где и что там. По совершенно пустой дороге за последние полчаса проехало едва ли несколько машин, из чего Степа сделал вывод, что с посиделками он припозднился. Завтра не намечалось ничего такого, чего следовало бы опасаться, обычный доклад, пара тройка обсуждений, привычные дебаты и служебный автомобиль. Степа поджал замерзшие пальцы ног и тоскливо посмотрел на ближайший к нему поворот центральной дороги. Он был предательски пуст. Пару раз моргнув заиндевевшими ресницами, Степа подышал на руки и попытался закутаться в эту кожаную фигню c бобровым воротником, купленную им по случаю в Каире. Помогало плохо. Мысли текли удивительно ясно, и Степа задумался, как могло получиться так, что он вообще стоит здесь, на окраине города, совсем один, и никто еще не остановился. Пальцы сгибались совсем уже плохо, и он с удивлением понял, что его мобильный падает в снег, прямо в пушистый сугроб, оставляя только след на этой шапке сверху. Из медитации на сугроб Степу вывел голос, прозвучавший очень громко в этой тишине:

— Степан Геннадьевич?

Рядом оказывается стояла нестерпимо сверкающая в свете фонаря совершенно невероятная в этом районе, но несомненно реальная 600 модель мерседеса. Фыркающая разогретым мотором, стирающая последние остатки восприятия своим пышущим теплом из выхлопной трубы. Из окна Степе улыбалось лицо в очках золотистой оправы, дежурная улыбка придворного холуя.

— Степан Геннадьевич, вы вероятно, замерзли. Садитесь скорей. Мне сообщила Лизочка, что вы уже закончили.

Краем сознания Степа мельком подумал, что Лиза уже не просто выспалась, но и успела кому надо позвонить. Даже не подумав удивиться этому невероятному факту, он просто махнул рукой в сторону погребенного в сугробе телефона и открыл дверцу машины. Руки и ноги моментально защипало, как только дверь закрылась, а в руку Степы кто-то сбоку сунул что-то горячее в стакане, шепнув: «Глинтвейн.. От Антона из Погребка». Степа как суровая нахохлившаяся птица, уткнулся в свой бобровый воротник и мрачно смотрел, как впереди куда-то уехало вбок пространство холода и отчаяния, из которого он так долго не мог выбраться. «Чертов виски», — подумал он. — «И чертов профсоюз».

— На самом деле, Степан Геннадьевич, все проще.

Степа, который в этот момент пытался отхлебнуть горячего пойла из стакана, поперхнулся и пролил что-то красное на свою куртку и чуть-чуть — на джинсы. По ноге потекло горячее.

— Вы сейчас лежите на асфальте. Вы выходили из дома Лизы, в этот момент вас ударили по голове. После этого у вас из кармана вытащили ваш бумажник. Человек, который это сделал, только что нашел вашу визитку. Он думает, добить вас или убежать. Вам как больше нравится? Первое или второе?

Степа вытаращил глаза на того, кто сидел за рулем. Это был обычный молодой человек в пальто. Очки на лице спокойно поблескивали, когда он включал поворот и выворачивал на очередную прямую. Вел он очень аккуратно, Степа не смотрел на спидометр, но там наверняка все тоже было в соответствии со всеми знаками.

— Он хочет ударить вас ногой в висок. Сейчас он занят тем, что разглядывает ваше лицо и пытается вспомнить, показывали ли вас по телевизору.

По горлу текло что-то очень горячее, вино было явно очень дорогим и заправленным пряностями. Стема еще не успел толком ничего ответить, как с заднего сиденья раздался голос:

— Он не понимает, Ферату. Он тупой.

Степа ошалело посмотрел назад. Там очень уютно примостились две девочки семи лет. Обе — в розовых пуховичках, в аккуратных варежках, с одинаковыми карими глазами, весело улыбающиеся. Они были как с картинки модельного журнала, и даже руки продели друг в друга так, что было понятно — это не просто сестры. Это близнецы. Степа с ужасом понял, почему таким странным показался ему этот голос. Он звучал одновременно из двух ртов со всеми паузами. Девочек было две, но говорили они так,- будто были одним человеком.

— Ферату, он тупой. Это просто алкаш. Не надо его спасать.

Молодой человек за рулем посмотрел на приборную панель и что-то нажал. Что-то щелкнуло и перед Степой открылось нечто, несущее в держателях три сигары. По салону запахло. Очкарик улыбнулся, посмотрев на Степу, и тут же отвернулся к дороге.

— Курите, Степан Геннадьевич. Когда еще придется покурить теперь..

Пахло чем-то кубинским с примесью шоколада. Степа понял, что совершенно не боится, не смотря на весь маразм ситуации. Он как-то неловко попытался отряхнуть с джинс пролитое вино, одновременно протягивая руку к сигаре и прихлебывая из стакана что-то мускатное. Ноги уже отогрелись, и Степа с ужасом понял, что он совершенно не боится.

— Разумеется, Степан Геннадьевич, — парировал тут же очкарик. — Здесь все сделано так, чтобы вы чувствовали себя естественно и комфортно. Поэтому советую вам закурить и насладиться глинтвейном. Антон действительно очень хорошо его готовит. Я бывал пару раз.. Впрочем, неважно.

Пока Степа закуривал и пил, в машине стояла тишина, в которой было слышно, как одна из близняшек рассказывает шепотом что-то очень смешное другой близняшке. Было слышно, как они завозились, потом захихикали. Потом очкарик протянул руку и нажал на какую-то кнопку. Мельком Степа подумал, что при детях курить нельзя. Но тут же его мысли вернулись к другому вопросу.

— Простите, — он неловко замялся, не зная как обратиться к очкастому водиле, — вы хотите сказать, что все это(Степа обвел рукой салон машины) мне только снится?

В колонках что-то зашумело и в машине тихо заиграла музыка.

— Как вы мне надоели, — процедил очкарик и ослабил галстук на шее, на секунду оторвав руки от руля. — Каждый из вас, оказываясь здесь, первым делом начинает задавать вопросы. И надо постоянно сдерживаться, чтобы не нанести вам душевную травму на оставшуюся жизнь.

Очкарик похлопал себя по груди и достал из внутреннего кармана что-то без этикетки и совершенно без надписей.

— Знаешь, что это? — он повернул пачку сигарет к Степе. — Это Сигареты. Просто сигареты. Потому что я — в отличие от тебя не наслаждаюсь процессом, а борюсь с вредной привычкой. Не дыши на меня своим кубинским дерьмом.

Он достал сигарету и мрачно ткнул ее в прикуриватель на приборной панели.

— И мерин этот мне как бельмо в глазу. Не люблю я эту марку. И вообще, с какого х**** я твой водитель? У тебя ничего не слипнется?

Стакан в руке Стёпы грел так ощутимо, что он закрыл глаза. Было тепло, было хорошо, что он теперь не там, а тут.

— .. и теперь ты сидишь здесь, а там этот придурок уже почти решил, что с тобой делать. Один удар по голове — и ты останешься здесь, на этой улице. Я тебя высажу, а ты ближайшие сто лет будешь ловить попутку. И никогда не поймаешь. И что с тобой делать, не представляю.

Степа открыл глаза и посмотрел в окно. Потом оглянулся на заднее сиденье и посмотрел на близняшек. Они пристально, без улыбки, вцепившись друг в друга, наблюдали и слушали. Одна из близняшек наклонилась к нему и спросила:

— Эй, слышишь музыку? Скажи тогда, что играет. И получишь приз.

Близняшки захихикали, толкая друг друга в бока. Степа прислушался к радио. Играло что-то знакомое. Мелодия, слова.. Минутку.. Близняшки открыли рты и произнесли:

— Слова?

Степа ошарашенно посмотрел на очкарика за рулем. Тот уже почти докурил. Он открыл боковое окно и выкинул окурок на дорогу. С улицы пахнуло холодом.

— Короче так, — сказал очкарик. — Завтра в десять утра тебе позвонит Митяй. Он тебе предложит слияние профсоюзов. Ты скажешь ему — дословно: «Это не в наших интересах». Понял? Или будешь валяться в следующий раз с пробитой головой истекая кровью. И хоть заорись — никто не придет. А теперь пошел вон из машины.

Они стояли. Стояли там, где Степа сел в этот странный мерседес. Степа готов был поклясться, что это тот самый фонарь, под которым лежит его мобильник в сугробе. Он сглотнул пересохшим горлом и хотел что-то сказать, но не мог.

— Давай шустрее, избранник народа. Утро скоро. — поторопил его очкарик.

Степа уныло открыл дверцу, мельком глянув на заднее сиденье. Близняшки спали, уронив головы друг другу на плечи. Стоило дверце машины захлопнуться, как Степа вытаращил глаза. Его кто-то тряс за плечи и выл в ухо:

— Степочка!!!! Родной!!!! Сееееепаааааа!

Голос был женский. Он попытался повернуть голову, но было очень больно. Он прохрипел:

— Что?

И попытался повернуться. Ободранные руки скользили на чем-то обжигающе холодном, и все тело кричало от боли. Степа закашлялся. Глаза не открывались. Чьи-то руки подхватили его со всех сторон, и суетливо понесли. Проваливаясь в сон, он услышал, как в ушах пульсирует кровь. И чей-то голос над самым ухом произнес:

— В третью лучше. В третью, я сказал. Да. Мы уже едем. Да. Сотрясение, побои. Да. Нет, не надо. Пара переломов в лучшем случае. Все, едем.

Потом что-то широко хлопнуло, и Степа провалился в ничто. В этом ничто звучала музыка, и было уже совершенно неважно, какая. Она была красивая и с ней было связано что-то важное. А еще там не было холодно.

Много стекла и металла в конструкции небоскреба

Внимание! Все события изложенные в тексте являются авторским вымыслом и художественным произведением. Любые совпадения фактов, событий и имен следует считать случайными и непреднамеренными.