Стихийное октябрьское

Вот в такой одежде я хожу обычно по осеннему Оренбургу

Октябрь состоит из набора действий, которые я совершаю не думая совершенно, просто зная о том, почему я это делаю и как надо это сделать правильно. Я пришёл к выводу, что я могу научиться чему угодно, когда угодно и как угодно делать всё это потом в любое время моей жизни. Проблема больше не в том, чем сопровождается встроенный в меня навсегда процесс обучения, на это я научился не обращать внимания.

Проблема в том, что мотивов что-либо делать Здесь — всё меньше и меньше. Для меня существуют такие вопросы, над которыми никто не то, что не думал, никто и не будет думать о них никогда. Не сможет просто думать об этом. Вот как я — каждый раз размышляя о очередной придуманной кем-то проблеме поражаюсь, насколько же она примитивна, и каждый раз поражаюсь полной невозможности саморефлексии для себя. Как будто области мозга, которые отвечают за вопросы — «почему я?», «зачем я здесь?», «почему так, а не иначе?» — напрочь выжжены старательными оптимизаторами. Мне не то, чтобы скучно предвидеть окружающее меня на сто ходов вперед, мне просто уныло смотреть на то, как вокруг меня нет ничего совершенно на меня похожего, потому что по всей видимости, быть таким, как я  — это чьё-то проклятье. Вариантов событий множество, меня могут во-первых, не понять совершенно, во-вторых, меня могут не заметить, а в третьих — меня могут не услышать, когда я охрипнув от бесконечных криков, тыкая пальцем на уже очевидные вещи, пересказав их уже по сто раз разными словами, устаю пытаться что-то объяснить тому, у кого по определению заложено меньше мозгов.

Октябрь состоит из найденных в ускоренном темпе заработков, чтобы не двинуть кони из-за чужого «Я занят», пушистого мурлыканья под ухом по ночам в комнате-холодильнике. Он состоит из меня, тебя и его, из всего вокруг, из постоянно идущих дождей и полного отсутствия солнечного света на улице днем и ночью. Октябрь состоит из чужого олигофренического смеха с последующим выпадением памяти и попыток проконтролировать то, что проконтролировать невозможно. Он состоит из 25 выкуренных ежедневно сигарет и полной невозможности тишины нигде, даже в наглухо забетонированном гробу, где ничего нет, кроме меня. Он состоит из чужих ошибок и моих решений этих ошибок. Он состоит из недосыпа и усталости того, что когда-то было мной. Но это было так давно, что я уже не помню.

Когда мне после того, как я в тысячный раз сбалансировал чью-то косячную жизнь, заявляют, что я оказывается, винтик в чьей-то продуманной умной системе бытия — у меня не вырывается ничего, кроме нервного записанного навсегда смеха. Потому что когда-то это было смешно, а теперь это просто ничего не означает. Как и вся моя жизнь.

Настроение сейчас — полузимнее, задумчивое