Архив рубрики: Роман без начала

Серия коротких историй, пересекающихся между собой по сюжетной линии. Все вместе это составляет книгу Роман Без Начала.

История Двадцать Четвертая, В Которой Сон В Руку*

Эпиграф: “Шея была женской, прохладной, с запахом незнакомых духов и еще чего-то тайного, ночного, невыветренного. И я вдруг понял, что был обманут, что был обделен, что был обворован”.

Лилия Гущина, “Мужчина и методы его дрессировки”

С фестиваля Танабата в Оренбурге

.. двери троллейбуса открылись, и толпа стоящих на остановке людей подтолкнула Костю со всех сторон и понесла в салон. Он только сонно таращил глаза и старался не упасть. Упадешь — затопчут. А пока встанешь — эта коробка с рогами уже уедет, а ждать нового — еще сорок минут, отряхиваясь и чертыхаясь. На нижней ступеньке на Костю надавила сзади какая-то толстая бабища в огромном пуховом платке, горячо дыша в ухо, и Костя опять чуть не упал, только уже лицом в салон, на грязный пол.

Ему повезло — с левой стороны, в дальнем углу троллейбуса было свободное место у самого окна, с которого только что кто-то вскочил. Он хлопнулся на него и быстро отвернулся на улицу, глядя в замерзшее грязное окно. Смотреть в лица толкающихся и потеющих людей, пытающихся пристроится поудобнее — не хотелось и тошнило. Спать хотелось невероятно, глаза то и дело закрывались сами. В дверях возникло скопление тел, и усталый водитель полумертвым голосом сказал в микрофон: «Или заходите или вылезайте нах..й, не поеду никуда..» Костя обернулся в салон. Все было забито людьми. Они сидели, стояли, висели на поручнях, спали и зевали, переговаривались и ругались. Над всей этой картиной возвышалось место кондуктора, на котором сухонькая старушка, жующая жевательную резинку, приподнявшись на сиденье, зычным сочным басом кричала над головами: «ЗА ПРОЕЗД ПЕРЕДАЁМ!» Костя, доставая из кармана Walkman, повернул голову и обнаружил, что на него в упор смотрят два бешеных красных волчьих глаза. Это была та самая тетка, которая чуть не раздавила его своей тушей на входе. Она сверлила его глазами так яростно, что даже дураку было понятно, что Костя должен подпрыгнуть и пробормотать: «Садитесь, пожалуйста!» Но пионеры вместе с Тимуром и его командой сгинули где-то в прошлом, и бабка была просто бабкой, от которой пахло чесноком и шерстью. Он вставил в уши наушники и включил System of Down. Полусонное состояние его тела с первыми аккордами начало пульсировать чем-то новым, и он уже сносно переносил и утреннее солнце в окне, и еще не успевшие потухнуть фонари вдоль дороги, и вонь перемешанного с духами и одеколонами пота. Рядом с ним, уткнувшись в тетрадь, сидела девушка в белой курточке, белой шапочке и белых же сапожках. Костя испытал шок, когда осознал, что она действительно сидит с ним рядом и что-то читает. Потому что это белое пятно на общем фоне казалось чем-то нереально чистым, и было совершенно непонятно, как она собирается выходить через эту толпу. Костя успокоил себя мыслью, что ее остановка последняя и перевел глаза в ее тетрадь. Аккуратным ровным почерком там было написано:

«.. он представил, каким муторным будет сегодняшний день. Ноги болели, руки тоже, а работы предстояло еще непочатый край. Не хотелось ничего, никуда идти, ничего делать не хотелось. Глаза болели, и казалось, что стоит только их закрыть, наступит полубредовое забытьё. Не отдых — а только подобие отдыха, потому что время было отмеряно по часам. С такого-то по такое-то время — он должен работать, падая от усталости. Потом он должен ехать и ехать, засыпая на ходу. А там, где он мог поспать — ему надо было сделать очень много неотложных дел. Ночной сон был очень дорогой драгоценностью. Его нельзя было купить ни за какие деньги, ведь когда наступало время личного пользования, хотелось сделать что-то для себя самого. Спать было просто жаль. А не спать — уже не получалось..»

Костя с ужасом посмотрел в лицо девушки. На ее лбу была сосредоточенная морщинка, а в коричневых (зеленых, синих?) глазах что-то сияло. Костя попробовал рассмотреть её лицо целиком, но у него не получалось. В глаза бросался только один фрагмент, а вся картина в целом от него ускользала. В вязком воздухе вокруг раздавался ровный гул двигателя троллейбуса. Костя поднял глаза на стоявшую рядом с ним старуху с каким-то отчаяньем. Ее бабье лицо с толстыми щеками, свисающими из-под платка, обвисло вниз, глаза были закрыты. Она спала стоя, вцепившись в поручень. Спали, обнявшись, парень и девушка, стоящие у самого выхода напротив Кости. Спал пожилой усатый мужчина в полной форме танковых войск и шинели на боковом сиденье. Костя приподнялся и обмер. В салоне спали все. Сидящие, стоящие, повисшие и облокотившиеся — спали. Спала старушка-кондуктор на своем сиденье и спал парень в очках и кожаной куртке с мелочью в руке, упав у её ног и раскидав во сне руки. Стояла мёртвая тишина. Костя повернулся к девушке в белом, вытаращив глаза. Она подняла голову от тетради и достала из ранца (тоже белого) цветные карандаши.

— Мне не очень понравилось вот это место. — девушка показала красным карандашом на листок. — «С такого-то по такое-то время — он должен работать, падая от усталости. Потом он должен ехать и ехать, засыпая на ходу.» По твоему это круто, что ли, так жить?

Девчонка смотрела на Костю не мигая, и у него замерло дыхание.

— Смысл не в том, чтобы ты падал от усталости. Ты что, на плантации работать собрался всю жизнь? Арбайтен, нигер, солнце еще высоко? Ты когда это солнце видел в последний раз, вспомни? Смысл в том, чтобы свою жизнь распланировать так, чтобы тебе хватило времени на все, что тебе нужно. Неважно, чем ты занимаешься, просто делай это от всего сердца.

Девушка обернулась на происходящее вокруг и рассмеялась так громко, что Костя вжал голову в плечи. Казалось, что все эти люди сейчас проснутся и волшебство будет утеряно.

— На них не обращай внимания. Ты их правильно видишь. Так это в принципе и выглядит. Разговор сейчас о тебе. Вот это вот — «Ночной сон был очень дорогой драгоценностью. Его нельзя было купить ни за какие деньги, ведь когда наступало время личного пользования, хотелось сделать что-то для себя самого. » — я оставлю. А нытье все это и сопли мы поменяем. Вот, например: «И он понял, что надо что-то поменять в его жизни. Ведь нельзя жить, ожидая отдыха или награды. Надо ценить каждую секунду своего времени. Потому что время — не купишь ни за какие деньги. А оно уходит, и уходит навсегда». Я думаю, так будет правильно. Кстати! — девушка встрепенулась. — Я тут заболталась с тобой, а остановка моя. И я блин так и не успела повторить перед зачётом. Чую, будет мне пересдача. Не смотри на меня так, я итак с тобой заболталась.

Белая засуетилась, засовывая в ранец тетрадь и карандаши. Троллейбус затормозил и Костю швырнуло на поручень. Удар в лоб был настолько ощутимым, что он некоторое время был в нигде, не понимая ничего совершенно.

— Ай, милок! Никак ушибся? — Костя обалдело вытаращил глаза и ощутил знакомое чесночное зловоние. Над ним нависало лицо слон-тётки в пуховом платке, которая смотрела с неожиданным сочувствием. А над правым ухом у Кости раздался звонкий мелодичный голос:

— Вы на следующей выходите?

Костя вздернул голову и заметил удаляющуюся от него сквозь толпу в салоне спину в белой куртке и шапочке с ранцем. Некоторое время он ошалело смотрел вслед уходящей девушке, а потом приник к окну. Очень важно было заметить, какие у нее глаза. Но она вышла через переднюю дверь и растворилась в толпе. Справа от него что-то завозилось, устраиваясь поудобнее. Слон-бабка с чувством глубокого удовлетворения притиснула Костю к стене своей тушей, потом зыркнула на него и процедила сквозь зубы:

— Вот молодежь пошла. Чего не попрощался-то? Аки голубки друг у друга на плече спали, даже будить вас не хотелось.

У Кости из ушей выпали оба наушника, но он этого не заметил. Walkman орал что-то хардовое на полсалона, а Костя держался за отбитый лоб и был в трансе. Хотелось: 1) вскочить и закричать, 2) плакать, 3) спать, 4) умереть, 5) кого-нибудь убить. Засунув руки в карманы, он мрачно уставился на проплывающие в окне дома и как филин, застыл. «Пора увольняться», — почему-то подумалось ему. Потом он провел рукой по щетине на лице, посмотрел на свои руки с плохо отмытым мазутом и его передернуло. Что-то больно кольнуло его в глаза, и он зажмурился и закрылся рукой. Но это было всего лишь утреннее солнце.

P.S. Не хочешь думать над текстом — не читай и не пиши комментарии. РБН, Хроники Заката. При цитировании обязательна ссылка на источник. 

С фестиваля Танабата в Оренбурге


История Двадцать Третья, С Кем-то и Где-то Что-то*

Много стекла и металла в конструкции небоскреба

.. Стёпа стоял на остановке уже двадцать пять минут, и никаких признаков транспорта не наблюдалось. В голове изрядно гудело, и он старался собрать глаза в одну точку, чтобы увидеть дорогу, освещенную ярким белым одиноким фонарем. Он уже несколько раз пытался посмотреть, который сейчас час, но рука была где-то там, и практически нереально было понять, что на часах и что вообще с этим знанием делать. Ноги были ватными, руки тоже, но голова какая-то непривычно ясная, будто тело и голова жили совершенно разной жизнью, и будто три литра виски ушли куда-то в другую вселенную, и вот он ясно понимает, что нужно вызывать такси, что ему уже раз двадцать информатор ответил, что свободных машин нет. Что ноги уже начинают подмерзать, что мобильник сегодня вообще какой-то непонятно мигающий и несколько раз гас безо всякой видимой на то причины. Самое интересное, что и ехать никуда не хотелось. Степа уже несколько раз поймал себя на мысли, что ему нравится смотреть на эту ночь. И было бы просто преступлением пропустить падение снежинок на бетонные бордюры, чугунное ограждение острых, как копья черных прутьев особняков. Он покачнулся и икнул. В черт знает какой раз достав телефон из кармана, он уныло посмотрел на экран и пару раз тыкнул в клавиши, подумав мельком, кому можно еще позвонить. Получалось, что некому. Не в его положении было вообще сейчас тут стоять и уныло покачиваться. Он оглянулся, ища свидетелей его положения. Но вокруг был лишь ровно очерченный круг освещенного пространства дороги, чуть присыпанный снежком. Была в этом какая-то неуловимая эротика. Будто природа ночи прятала от Степиного взгляда все лишнее, выставляя напоказ лишь то, что ему наверняка понравится. Степа почувствовал странное возбуждение, ему захотелось шагнуть за круг темноты, проверить, где и что там. По совершенно пустой дороге за последние полчаса проехало едва ли несколько машин, из чего Степа сделал вывод, что с посиделками он припозднился. Завтра не намечалось ничего такого, чего следовало бы опасаться, обычный доклад, пара тройка обсуждений, привычные дебаты и служебный автомобиль. Степа поджал замерзшие пальцы ног и тоскливо посмотрел на ближайший к нему поворот центральной дороги. Он был предательски пуст. Пару раз моргнув заиндевевшими ресницами, Степа подышал на руки и попытался закутаться в эту кожаную фигню c бобровым воротником, купленную им по случаю в Каире. Помогало плохо. Мысли текли удивительно ясно, и Степа задумался, как могло получиться так, что он вообще стоит здесь, на окраине города, совсем один, и никто еще не остановился. Пальцы сгибались совсем уже плохо, и он с удивлением понял, что его мобильный падает в снег, прямо в пушистый сугроб, оставляя только след на этой шапке сверху. Из медитации на сугроб Степу вывел голос, прозвучавший очень громко в этой тишине:

— Степан Геннадьевич?

Рядом оказывается стояла нестерпимо сверкающая в свете фонаря совершенно невероятная в этом районе, но несомненно реальная 600 модель мерседеса. Фыркающая разогретым мотором, стирающая последние остатки восприятия своим пышущим теплом из выхлопной трубы. Из окна Степе улыбалось лицо в очках золотистой оправы, дежурная улыбка придворного холуя.

— Степан Геннадьевич, вы вероятно, замерзли. Садитесь скорей. Мне сообщила Лизочка, что вы уже закончили.

Краем сознания Степа мельком подумал, что Лиза уже не просто выспалась, но и успела кому надо позвонить. Даже не подумав удивиться этому невероятному факту, он просто махнул рукой в сторону погребенного в сугробе телефона и открыл дверцу машины. Руки и ноги моментально защипало, как только дверь закрылась, а в руку Степы кто-то сбоку сунул что-то горячее в стакане, шепнув: «Глинтвейн.. От Антона из Погребка». Степа как суровая нахохлившаяся птица, уткнулся в свой бобровый воротник и мрачно смотрел, как впереди куда-то уехало вбок пространство холода и отчаяния, из которого он так долго не мог выбраться. «Чертов виски», — подумал он. — «И чертов профсоюз».

— На самом деле, Степан Геннадьевич, все проще.

Степа, который в этот момент пытался отхлебнуть горячего пойла из стакана, поперхнулся и пролил что-то красное на свою куртку и чуть-чуть — на джинсы. По ноге потекло горячее.

— Вы сейчас лежите на асфальте. Вы выходили из дома Лизы, в этот момент вас ударили по голове. После этого у вас из кармана вытащили ваш бумажник. Человек, который это сделал, только что нашел вашу визитку. Он думает, добить вас или убежать. Вам как больше нравится? Первое или второе?

Степа вытаращил глаза на того, кто сидел за рулем. Это был обычный молодой человек в пальто. Очки на лице спокойно поблескивали, когда он включал поворот и выворачивал на очередную прямую. Вел он очень аккуратно, Степа не смотрел на спидометр, но там наверняка все тоже было в соответствии со всеми знаками.

— Он хочет ударить вас ногой в висок. Сейчас он занят тем, что разглядывает ваше лицо и пытается вспомнить, показывали ли вас по телевизору.

По горлу текло что-то очень горячее, вино было явно очень дорогим и заправленным пряностями. Стема еще не успел толком ничего ответить, как с заднего сиденья раздался голос:

— Он не понимает, Ферату. Он тупой.

Степа ошалело посмотрел назад. Там очень уютно примостились две девочки семи лет. Обе — в розовых пуховичках, в аккуратных варежках, с одинаковыми карими глазами, весело улыбающиеся. Они были как с картинки модельного журнала, и даже руки продели друг в друга так, что было понятно — это не просто сестры. Это близнецы. Степа с ужасом понял, почему таким странным показался ему этот голос. Он звучал одновременно из двух ртов со всеми паузами. Девочек было две, но говорили они так,- будто были одним человеком.

— Ферату, он тупой. Это просто алкаш. Не надо его спасать.

Молодой человек за рулем посмотрел на приборную панель и что-то нажал. Что-то щелкнуло и перед Степой открылось нечто, несущее в держателях три сигары. По салону запахло. Очкарик улыбнулся, посмотрев на Степу, и тут же отвернулся к дороге.

— Курите, Степан Геннадьевич. Когда еще придется покурить теперь..

Пахло чем-то кубинским с примесью шоколада. Степа понял, что совершенно не боится, не смотря на весь маразм ситуации. Он как-то неловко попытался отряхнуть с джинс пролитое вино, одновременно протягивая руку к сигаре и прихлебывая из стакана что-то мускатное. Ноги уже отогрелись, и Степа с ужасом понял, что он совершенно не боится.

— Разумеется, Степан Геннадьевич, — парировал тут же очкарик. — Здесь все сделано так, чтобы вы чувствовали себя естественно и комфортно. Поэтому советую вам закурить и насладиться глинтвейном. Антон действительно очень хорошо его готовит. Я бывал пару раз.. Впрочем, неважно.

Пока Степа закуривал и пил, в машине стояла тишина, в которой было слышно, как одна из близняшек рассказывает шепотом что-то очень смешное другой близняшке. Было слышно, как они завозились, потом захихикали. Потом очкарик протянул руку и нажал на какую-то кнопку. Мельком Степа подумал, что при детях курить нельзя. Но тут же его мысли вернулись к другому вопросу.

— Простите, — он неловко замялся, не зная как обратиться к очкастому водиле, — вы хотите сказать, что все это(Степа обвел рукой салон машины) мне только снится?

В колонках что-то зашумело и в машине тихо заиграла музыка.

— Как вы мне надоели, — процедил очкарик и ослабил галстук на шее, на секунду оторвав руки от руля. — Каждый из вас, оказываясь здесь, первым делом начинает задавать вопросы. И надо постоянно сдерживаться, чтобы не нанести вам душевную травму на оставшуюся жизнь.

Очкарик похлопал себя по груди и достал из внутреннего кармана что-то без этикетки и совершенно без надписей.

— Знаешь, что это? — он повернул пачку сигарет к Степе. — Это Сигареты. Просто сигареты. Потому что я — в отличие от тебя не наслаждаюсь процессом, а борюсь с вредной привычкой. Не дыши на меня своим кубинским дерьмом.

Он достал сигарету и мрачно ткнул ее в прикуриватель на приборной панели.

— И мерин этот мне как бельмо в глазу. Не люблю я эту марку. И вообще, с какого х**** я твой водитель? У тебя ничего не слипнется?

Стакан в руке Стёпы грел так ощутимо, что он закрыл глаза. Было тепло, было хорошо, что он теперь не там, а тут.

— .. и теперь ты сидишь здесь, а там этот придурок уже почти решил, что с тобой делать. Один удар по голове — и ты останешься здесь, на этой улице. Я тебя высажу, а ты ближайшие сто лет будешь ловить попутку. И никогда не поймаешь. И что с тобой делать, не представляю.

Степа открыл глаза и посмотрел в окно. Потом оглянулся на заднее сиденье и посмотрел на близняшек. Они пристально, без улыбки, вцепившись друг в друга, наблюдали и слушали. Одна из близняшек наклонилась к нему и спросила:

— Эй, слышишь музыку? Скажи тогда, что играет. И получишь приз.

Близняшки захихикали, толкая друг друга в бока. Степа прислушался к радио. Играло что-то знакомое. Мелодия, слова.. Минутку.. Близняшки открыли рты и произнесли:

— Слова?

Степа ошарашенно посмотрел на очкарика за рулем. Тот уже почти докурил. Он открыл боковое окно и выкинул окурок на дорогу. С улицы пахнуло холодом.

— Короче так, — сказал очкарик. — Завтра в десять утра тебе позвонит Митяй. Он тебе предложит слияние профсоюзов. Ты скажешь ему — дословно: «Это не в наших интересах». Понял? Или будешь валяться в следующий раз с пробитой головой истекая кровью. И хоть заорись — никто не придет. А теперь пошел вон из машины.

Они стояли. Стояли там, где Степа сел в этот странный мерседес. Степа готов был поклясться, что это тот самый фонарь, под которым лежит его мобильник в сугробе. Он сглотнул пересохшим горлом и хотел что-то сказать, но не мог.

— Давай шустрее, избранник народа. Утро скоро. — поторопил его очкарик.

Степа уныло открыл дверцу, мельком глянув на заднее сиденье. Близняшки спали, уронив головы друг другу на плечи. Стоило дверце машины захлопнуться, как Степа вытаращил глаза. Его кто-то тряс за плечи и выл в ухо:

— Степочка!!!! Родной!!!! Сееееепаааааа!

Голос был женский. Он попытался повернуть голову, но было очень больно. Он прохрипел:

— Что?

И попытался повернуться. Ободранные руки скользили на чем-то обжигающе холодном, и все тело кричало от боли. Степа закашлялся. Глаза не открывались. Чьи-то руки подхватили его со всех сторон, и суетливо понесли. Проваливаясь в сон, он услышал, как в ушах пульсирует кровь. И чей-то голос над самым ухом произнес:

— В третью лучше. В третью, я сказал. Да. Мы уже едем. Да. Сотрясение, побои. Да. Нет, не надо. Пара переломов в лучшем случае. Все, едем.

Потом что-то широко хлопнуло, и Степа провалился в ничто. В этом ничто звучала музыка, и было уже совершенно неважно, какая. Она была красивая и с ней было связано что-то важное. А еще там не было холодно.

Много стекла и металла в конструкции небоскреба

Внимание! Все события изложенные в тексте являются авторским вымыслом и художественным произведением. Любые совпадения фактов, событий и имен следует считать случайными и непреднамеренными.

История Двадцать Вторая, Где Нет Больше Смерти*

Огни с концерта памяти Виктора Цоя в Оренбурге

.. не было ничего в темноте. И была тьма повсюду. Стас слышал только свое дыхание, которое прерывалось от страха. В дыхании были хрипы, он несколько раз пытался откашляться, но все равно задыхался. Протянув руки вперед, он не ощутил ничего, хотя почему-то казалось, что преграда где-то рядом, стоит только двинутся куда-нибудь — и столкнешься с чем-нибудь холодным, каменным, покрытым капельками воды, стекающей на прутья решетки или чего-то подобного. Но не было ничего.

Читать далее История Двадцать Вторая, Где Нет Больше Смерти*

История Двадцать Первая, В Которой Что-то Не Так*

Эпиграф: Незнакомые смотрят волками, и один из них, может быть — я. (с) БГ

Сфотографированные мной маникены

.. с утра что-то было не так. Это ощущение отражалось в окне февральского автобуса, на стекле которого не смотря на снег вокруг, скопилась мутная отвратительная грязь. Это ощущение излучалось солнцем, которое сияло так ярко с чистейшего без облачка неба, что кружилась голова. В корке льда, на которой подскользнулся Алекс, выходя из подъезда, тоже было что-то не так. Он был спросонья так рассеян, что чуть не раскроил себе голову о железную дверь с домофоном — нога поехала на чем-то скользком, а он, пытаясь достать мобильный, так некстати зазвонивший, с вытаращенными глазами, успел схватиться за стену в миллиметре от металлического ребра двери. Некоторое время он так и стоял, ожидая со всех сторон каких-нибудь смешков, реплик или чего похлеще. Но двор был пуст, что было тоже очень странно. Говоря откровенно, идти вообще никуда не хотелось. С утра голова и все тело болели так, как будто он всю ночь занимался бог весь чем, как летом, когда он разгружал вагоны на вокзале. Или пил всю ночь с местными металлюгами. Или трахался. Но наутро рядом не оказалось ничего, ни пустых бутылок, ни горячего женского тела, потягивающегося под одеялом. И он с отвращением растер две ложки кофе и три — сахара в чашке и залил кипятком, глядя в окно. Улицы были серыми. Он всегда пытался понять, почему здесь все такое серое, но никак не мог понять. Серые фигуры утренних прохожих как-то удивительно гармонично сливались с серыми стенами многоэтажек и с заляпанными грязными серыми боками машин. То ли стекла были грязными, то ли что-то в нем было не так. За окном было не меньше минус 30 градусов Цельсия, и Алекс оторвал взгляд от окна, глянув на мелькающие по экрану телевизора голые загорелые женские тела. Это был MTV. Тела открывали рты и что-то пели хором, но звук был отключен. Все дело было наверняка в ночном звонке. Алекс просто открыл глаза и сквозь сон посмотрел на разрывающийся телефон. Звонил Пёс. Это было очень и очень плохо. Потому что Пёс вообще не звонил никогда. Он или приходил сам, или вообще не появлялся. Алекс так испугался, что просто нажал на сброс. На ночной стене проступали какие-то загадочные узоры от фонарей и улицы, они будто дышали и двигались. Но уже тогда Алекс понял, что пропал. Это ощущение появилось ночью и никуда не исчезло. Он просто погиб. Прежней жизни уже нет, — подумал он. Все. Он перебирал как чётки, то, что уже успел сделать и то, что планировал. Взвешивал предстоящий день и пытался разобраться в себе — чего он больше боится, — Пса или себя. Утро наступило, уже включился сам собой радиоприемник, настроенный на «Динамит FM», под который так любил просыпаться раньше. Но Алекс, как покойник лежал на спине и думал, глядя в потолок. Потом с каким-то растерянным выражением лица встал с кровати и огляделся. Глаза чесались, как будто он хотел заплакать. И надо было идти.

.. ребро металлической двери было в сантиметре от переносицы Алекса, когда он все-таки смог удержать равновесие, схватившись за что-то выступающее из стены. Он тяжело дышал. Медленно выпрямившись, он успел заметить какое-то движение сбоку краем глаза, и не успев еще отреагировать, понял, что его как котенка взяли за шиворот, подняли над землей и куда-то несут. Потом он услышал знакомый смешок и совершенно успокоился. Страх опасен тем, что ты ждешь. А когда все уже произошло, боятся больше нечего. Он заметил брючину камуфляжного цвета, тяжелый армейский ботинок и что-то дохнуло ему в лицо таким густым анашовым запахом, что он задержал дыхание.

— Долго спишь, студент.

Его поставили на ноги, повернули и он уставился в улыбающееся лицо Пса, который совершенно спокойно смотрел на него, докуривая что-то очень уж знакомо попахивающее.

— Гидропон? — непроизвольно спросил Алекс и был удостоен небрежного кивка.

Потом он снова испугался. Некоторое время Пёс рассматривал его, скрюченного, перепуганного до полусмерти, потом протянул правую руку ладонью вверх:

— Ключи давай.

Алекс, вжав голову в плечи, разозлился.

— А ты за нее платил? На х** ты мне нужен там?

Пёс был очень добродушен. Но Алекс прекрасно помнил, как это добродушие у этой бритой собаки может быстро улетучиваться. Но на этот раз он как-то серьезно смотрел на Алекса и даже вроде бы был смущен.

— За мной идут, понимаешь? Я на день-два. Потом исчезну.

Потом, наткнувшись на ошелелый взгляд Алекса, добавил:

— Я пустой. Ничего такого. С собой — ничего.

И тут до Алекса дошло. Пёс — пришел просить помощи. У него, жалкого никчемного задохлика, которого мог порвать легким движением брови. Одно слово Пса — и его нет. И вот он стоит перед ним, просит и даже вроде как оправдывается. Что происходит? Он еще даже ничего не понял, как неожиданно страх совершенно пропал. И он поймал себя на том, что уже даже не думает о проблемах. Он думает о технической стороне вопроса. От Пса пахло анашой и чем-то странно незнакомым, то ли ладаном то ли какими-то благовониями. Это было странно, смотреть на такие перемены, но в голосе Пса было что-то такое, во что хотелось верить. Достав из кармана ключи, он уронил их в чужую ладонь и добавил:

— Я буду часа в два ночи.

Все его усилия при этом были направлены на то, чтобы не хлопать глазами, как придурок и не подбирать отвисшую челюсть. После этого, сохраняя вид невозмутимый и независимый, Алекс двинулся в сторону остановки, стараясь не хромать на подвернутую ногу. Было не просто плохо, было очень плохо. Ни черта не было понятно. В воображении мелькали: автобус спецназа, вечерние новости, стрельба в жилом районе, крупный план — наручники и разбитое лицо Алекса, строгий голос диктора, читающий написанный тест. Но надо было сохранить реномэ и уйти, поддержав образ. Его несколько раз кто-то толкнул плечом, но он был так погружен в себя, что ничего не заметил. Пёс смотрел ему вслед не мигая, очень пристально. На плечи камуфляжной куртки ложился снег, не успевая таять, он сплюнул в сторону дотлевшую сигарету с анашой и ловил взглядом исчезающую в утренней толпе тень. Кровь толкалась в ушах как-то непривычно мягко, и даже не хотелось спать, хотя он был всю ночь на ногах. Если бы Алекс знал Пса чуть получше, он бы заметил одну вещь — Пёс сам был перепуган до полусмерти. Его пальцы чуть подрагивали, и тот же тик поселился в уголках глаз. Он ждал чего-то ужасного, и возможно, больше чем Алекс. У Пса перед глазами стояло лицо человека из толпы, который насмешливо улыбаясь, повернулся к нему и подмигнул. В этот момент Пёс отчетливо услышал внутри голос: «Беги, собачка. Найдем». Когда Пёс проморгался, никого уже не было, но воспоминание запало в душу так, что хотелось закинуться чем-то посильнее гидропоники. И Чёрная больше его не ждала. Это было самое отвратное. Он передернул плечами, поправил на плече спортивную сумку и ткнул в дверь домофона ключом. Сначала надо было поспать. В первый раз за три дня. Он расслабленно потянул на себя дверь подъезда, напевая про себя вполголоса, когда первый удар из темноты вышвырнул его на улицу. В глазах потемнело, и он, ничего не понимая, мотнул головой, расплескивая текущую кровь. В это время из черноты прилетел еще один удар, на этот раз более точный — и он потерял сознание.  

*Одна из глав РБН. При копировании необходима ссылка на блог Хроники Заката.

** Все действующие лица и события вымышлены. Любое совпадение следует считать ВЫМЫСЛОМ. Это специально для тех, кто будет здесь искать что-то, чего нет)

История №20, В Которой Нет Ничего Примечательного, Если Бы Не

Авторское фото неба над Оренбургом

.. дым рассеялся, и Степа понял, что Костя держится обоими руками за лицо и мерно раскачивается из стороны в сторону. Его жесткие волосы на голове, в которых обычно торчали во все стороны какие-то соломинки и нитки, были опалены. Костя что-то мычал. Степа даже не понял сначала, что произошло. На подоконнике подъезда тихо тлела горка магниевых опилок, смешанных с марганцовкой.

Марганцовку они стащили из аптечки у Степы дома, а магниевый брусок перед этим долго пыхтя точили большим старым ржавым напильником. Высыпанные на дерево опилки магния были тускло белого цвета, и спичка прошипев что-то на своем языке, подпалила эту кучку очень неохотно. Магний упорно не хотел разгораться, и Степа то ли в шутку, то ли на каком-то автомате произнес: «А ты подуй на него, может разгорится..» Он даже не успел ничего сделать, когда Костя наклонился и дунул. Ударившая по глазам вспышка на несколько секунд выбила его куда-то в глубокий транс, хотя он успел машинально отклониться в сторону.

Читать далее История №20, В Которой Нет Ничего Примечательного, Если Бы Не